Вечер

Ученик девятого класса Коля Зуев сидел за своим столом и кусал карандаш. Лицо его было очень серьезно. Перед ним лежала раскрытая книга, в которую он почти не глядел, а глядел в пространство. За окном было темно, поздний вечер.

"Отчего я... такой? - думал Коля. - Отчего я такой противный? И отчего у меня такое лицо?" Он припомнил, как смотрится по утрам в зеркало и видит свое чересчур широкое лицо с прыщиками и какими-то красными пятнами, - нос приплюснут в переносице, а в конце выдается вперед и всегда блестит; кожа не гладкая, а вся в порах с маленькими точками, особенно на носу и на щеках возле носа. Ему стало противно. "Меня никто не любит, - произнес он про себя. - Я знаю, меня не любят. С таким лицом..." Он помрачнел и, кажется, еще что-то ужасное вспомнил. "Как же они все злы! Да, злы! Противные люди! Они меня не понимают!" Ему представлялись они: какой-то толпой, стоящей в стороне, и все спиной к нему; никто на него не глядит и все чему-то смеются, возможно даже над ним. "И не надо!.. - воскликнул он про себя, и у него на глазах от жалости к себе чуть не показались слезы. - Я им покажу... Они никогда не слушают меня. Вчера одна смеялась надо мной - прямо в лицо смеялась! Разве я глупо сказал? Это было вовсе не глупо! Это она сама глупа! И смеется! Чего она смеется? Разве ума надо смеяться?.. Да им ума-то и не надо, зачем, им другого хватает. А ум-то и не ценят... - у него сделалось задумчивое лицо. - А ужаснее всего, - он вздохнул, - ужаснее всего то, что она при этом красива. Да... Так всегда почему-то. Хорошенькие такие и смеются громче всех. И все им прощают. Да, видно и в самом деле, - заключил он, - хорошенькая женщина должна быть глупа. - У него нахмурились брови. - Пускай. Я глуп для них - и ладно. Не ценят... Какие... сволочи!"

Он поднялся и стал ходить по комнате, кусая губу, дергая ею вверх, отчего у него делалось неприятное выражение, словно он лимон откусил, и теребя себя рукой за щеку. Мысли его были очень мрачными. Ему теперь хотелось кого-нибудь убить - так уже, без всякой причины. Но выходило всё время, что убить остается самого себя, больше некого. Мысли его стали ходить по кругу. Он подошел к окну и остановился там в совершенно подавленном состоянии, глядя в темноту. Теперь у него и мыслей уже не осталось, словно сил не было больше думать, осталась одна тоска, беспредметная, - он даже уже не силился понять, отчего тоска. Напротив в доме горело одно окно, в котором был виден силуэт человека, ходившего туда-сюда, кажется по кухне, и беспрерывно что-то переставлявшего с одного места на другое, - должно быть кастрюли. Зуев всмотрелся в силуэт и не смог понять, женщина это или мужчина. От вида этого человека настроение у него сделалось меланхолически-грустное. Ему было ужасно жаль себя, прямо плакать захотелось. "Нет, так нельзя, - думал он, - надо что-то сделать. Только вот что можно сделать?" В голове его стали плавать какие-то совсем невероятные планы, невероятность которых он, впрочем, нисколько не замечал. "Надо бы как-нибудь объяснить, - думал он, - ну вот ей хотя бы. Надо было сразу объяснить, да я не смог, а впрочем... они не же слушают, не слушают! А вот если бы я завтра... удивил ее как-нибудь, как этот Федин. Он умеет. Что он такое сказал? Что-то про мир... и про человека... - глупо, очень глупо, я ведь помню, ужасно банально. Но только как это у него к месту и совсем не глупо вышло. А главное, какое лицо... и он еще улыбнулся так. Боже, как же это у него выходит? Она ведь не всегда... то есть да, не всегда. И даже иногда совсем... Помнится, позавчера улыбалась... обернулась - как же это было? Я сказал смешно, - а она хихикнула. Гм, и у меня, значит, выходит... Но только как редко! И. .. как в это поверить, как поверить?!" И он тут же вспомнил, как она однажды совсем зло и прилюдно сказала ему ужасную грубость - помнится, он смотрел на нее, обернувшись, он любовался - да, любовался, что же, разве запрещено? - и откуда она может знать, что он за этим именно обернулся к ней? Ему ужасно нравилось, как она разговаривает, так смешно иногда было, и так вдруг гримасу состроит. Но только она вдруг повернула к нему голову и громко сказала: "Ну чего ты на меня уставился?" - специально, чтобы все слышали. И как раз тишина была, - то есть она одна что-то говорила, а все смотрели на нее, и вдруг так... Как же можно, как же можно!.. И все сразу повернулись к нему, кто-то даже хихикнул, а он, наверное, покраснел и стал жалок, как... как... как неизвестно кто. А главное, что можно на это ответить? Ну скажите, что можно на это ответить? Всё глупо и смешно выйдет, как всегда, когда оправдываешься. Он и не стал тогда ничего говорить, а только отвернулся. Вот всегда он так. А они его дурачком, должно быть из-за этого считают... Его разобрало ужасное зло. Он думал теперь, что она злая и потому о ней даже можно не думать - чтобы знала. Он даже напишет ей какое-нибудь письмо, признается ей в любви, например, - анонимно! - а потом будет смеяться над ней и сделает как-нибудь так, чтобы и другие узнали. Только как бы это сделать?.. Напишет нарочно глупость. Нужно только, чтобы не узнала по почерку. Да. А потом он придумает что-нибудь. Подложит ей в сумку. Или в стол.

Он решительно сел, взял ручку и принялся писать. Он написал: "Лена!" Потом подумал, добавил впереди "Милая" и хихикнул. Потом он задумался совсем надолго и на лице его то и дело расплывалась улыбка, - казалось, что он сейчас опять захихикает. Потом наконец он стал быстро писать, изредка ненадолго останавливаясь и глядя задумчиво вверх, куда-то в угол комнаты, - и написал сразу целое послание:

"Милая Лена!

Не обижайся на "милая", я ведь имею право, потому что... в-общем люблю тебя. Значит, имею, даже если ты вовсе не любишь меня. Понимаешь? Наконец я смог тебе об этом сказать - и как я этому рад. Я тебе много хотел сказать, но... видишь, словами не выходит, а в письме всё не скажешь. Ну вот, например: мне очень нравится наблюдать за тобой. У тебя иногда вдруг делается такое выражение на лице, что... нет, не смешное, не глупое, а очень... боже, как же выразить? Словом, я тогда чуть не плачу - до того ты мне нравишься в это мгновенье. Я не боюсь теперь даже того, что ты не любишь меня и будешь смеяться этому письму - и удивляюсь этому. Впрочем, - смешной человек, - я его всё равно не подпишу. Зачем? А тебе ведь будет приятно его получить, я знаю. Ну вот, сделаю приятную вещь. Потом напишу еще одно. Рано или поздно ты всё равно меня узнаешь, и если я тебе совсем не нравлюсь - ну и что? Зато может быть целый месяц я буду счастлив, что пишу тебе и что ты читаешь меня. Но всё равно: надеюсь, надеюсь, надеюсь... А что же будет потом - мне всё равно, не хочу даже думать.

Жди письма."

Он перечитал то, что получилось. Вышло как-то неожиданно и, кажется, совсем не то, что он хотел. Но ему понравилось, и он даже был удивлен - как это у него вышло? Ему показалось, что это совсем не глупо, а даже наоборот - умно и благородно, и как-то... точно из книги какой-нибудь. "Так даже лучше, - решил он, - совсем неплохо..." Он заулыбался и перечитал письмо несколько раз, делая маленькие поправки. Наконец он переписал его начисто, меняя изо всех сил почерк, потом аккуратно сложил, засунул в конверт, написал на нем: "Лене" - и оставил на столе. "Не забыть бы утром взять," - он подумал и положил конверт в сумку.

Ему стало очень весело. Он принялся ходить по комнате, улыбаясь. Наконец подошел к окну и снова увидел в окне напротив свет и силуэт, который теперь не двигался, а стоял посреди помещения, в профиль к нему, заложив руки за голову и глядя вверх, на потолок. Теперь он ясно видел, что это была женщина. "Ага, я так и думал!" - воскликнул он про себя, точно одержал какую-то победу.

Было уже очень поздно. Он расстелил постель, потушил свет и лег. Но только заснуть не мог, то и дело вдруг хихикал чему-то и переворачивался на другой бок, при этом как-то дергая ногами от радости. Ему стало очень хорошо. Он думал о разных приятных вещах. Вспомнилось ему, например, как утром, когда шел в школу, видел овцу на улице. Маленький мальчик показывал своей маме на эту овцу и кричал: "Мама, это собака?" Он опять захихикал. Какой прелестный был мальчик. И откуда, в самом деле, взялась овца? Он перевернулся на спину, вздохнул счастливо... Хорошо. Утром светило солнце, и травка была такая зеленая, он помнит... ах, как хорошо! Так он и заснул, лежа на спине.